Владимир Козлов — политический заключенный Казахстана 2012 — 2016 годов. Будучи руководителем оппозиционной политической партии «Алга!» (ДВК), был осужден к семи с половиной годам лишения свободы за поддержку бастующих нефтяников Жанаозена. Книга, фрагменты из которой мы публикуем, написана им на этапах, в тюрьмах и лагерях… повседневные реалии той жизни, о которой мы мало что знаем… Книга еще не издавалась. Публикуется впервые. 

қазақша

«…16.05.12. Кого-то выводят, кого-то заводят. Зашел парень на Уральск. Он по 96-й статье, убийство, в Уральске. Задержали в России, в Самаре. От Самары до Уральска – около 300 км. Но его везут по этапному маршруту, через всю Сибирь, на Петропавловск и далее. Едет шестой месяц. Спокойный, вменяемый. Закончил школу с отличием, спортсмен. Не пил, не курил. В 17 лет поймал первый срок, за хулигантсво, подрался – 2 года. Попал на «малолетку», и теперь все, он полностью в этой жизни. Ему уже тридцать семь…

Едем. Общаемся. Интересуюсь, задаю вопросы. Отвечают, советуют, предостерегают. Достал уже и орехи – заначка была – доедаем. Консервы «положняковые» не едим. Кипяток – чай. Ту квадратную колбасу, салями сырокопченую, что успела «зайти» в передаче, перед самым этапом – уже приговорили. Она действительно хорошо сохраняется в жаре, только сохнет.

Иногда вижу Секе (Сапаргали), приветствуем друг друга; когда его выводят в туалет, это мимо нас.

Дым от анаши и сигарет – по всему вагону. Конвой не зверствует, это тоже здесь норма. Шымкент — кто-то выходит, заходит, вернее, выводят и заводят. Есть женские купе — такая же «хата». Малолетки пытаются общаться, весь вагон потешается. Мат здесь, как «здрасьте», но не друг на друга, а для связки слов.

Чуть назад — произошел инцидент, когда мы по сортировке заходили в свою «хату». Там в углу сидел парень, а мы заходили по очереди. Когда к нам зашел инвалид на костылях (здесь их несколько), он сразу показал на парня пальцем и сказал: «Он обиженный». Это называется — «курсанул», и это обязательная процедура. Если люди не будут знать, что он «обиженный», и поздороваются с ним за руки, например, потом могут и убить его за это, за то, что смолчал, потому что такое общение с ними недопустимо.

Парень сразу вскочил и начал что-то объяснять на казахском. Я понял, он сам идет по изнасилованию, и что его изнасиловали в полиции, дубинкой. Ходаки говорят, что это распространено: потерпевшая сторона платит полиции, чтобы насильника «опустили», тогда его место в «гареме» на зоне обеспечено… Странно, что конвой допустил такое, что обиженный оказался в общей хате, это очень опасно. В нашем случае ему разрешили залезть на самую верхнюю полку и запретили оттуда спускаться вообще, даже в туалет: хорошо, что  он ехал до Шымкента… В вагоне есть еще один «обиженный». Он едет в б\с – хате,  дважды в день моет пол в вагонном продоле, и чистит в туалете.

Ночевали по двое на полке, валетом, было очень неудобно и еще больше — жарко. Естественно – никто не раздевался. Постели, в том числе матрасов, подушек, одеял — нет ничего и даже не предусмотрено. Мои два покрывала выручают в смысле мягкости. Здесь у каждого что-то такое с собой. Под утро чуть посвежело, стало легче, но не надолго, к обеду снова жарко.

В «хате» остались только те, кто на Мангистау, Кызылорду, Уральск. Общаемся-общаемся-общаемся. С актаускими нашел кучу общих знакомых, хотя я намного старше. Я тут «дЯхан», Сапаргали – «шал». Обращаются и «дядь Володь», и Володя, и издалека, с других хат – Волоха, Вован… Те, кто в нашей хате, путаются в обращении, то на «ты», то на «вы», но уважительно, неизменно. Читают газеты (я с собой забрал), обалдевают от подробностей по ЖО. Были разговоры по религии, исламу, салафитам. Терроризм не в почете, и это радует. В вагоне есть те, кто едет по религии, по исламу. В нашей хате один читает намаз, но с «халифатцами», салафитами не согласен в корне.

Самые «крутые» статьи — разбой, грабеж. Убийство – с пониманием, по обстоятельствам. В соседней хате едет «полосатик», переводят с особого режима на строгий. Суд изменил приговор, снизил срок, заменил лагерь. Еще один человек из нашей хаты – пять лет назад похитил в банке, где работал (Казком) 70 тысяч долларов. Пять лет бегал – поймали. Говорит, что так лучше, устал прятаться.

К вечеру доехали до Кызылорды: снова выводят и заводят. Мы конфликтнули с конвоем, я тоже проорал что то про права человека, и к нам никого не «подселили». Нас осталось 7 человек, а в соседних хатах по 10—11. Спали как люди, каждому по полке. Ночью похолодало просто жуть, под одеяла все забились. Утро. Кипяток – чай, остатки каких то галет, выгребшихся из углов кешера… Общение, общение…

Анаша не кончается, в отличие от всего остального. Пыхают почти все. Видимо, помогает кому-то от чего-то. Сегодня (17 мая) к вечеру должен быть «столыпин» на Актобе. Народ из хат перекрикивается с вновьприбывшими – как там, в Актюбцентрале, «режим» или «ход»? Непонятно. Говорят по разному. Свежей информации нет. Поезд едет едва-едва, каждую минуту остановка, стоянка… Жара убивает… Оказывается, когда вот так все вместе: температура внутри вагона, раскаленного солнцем, где то под пятьдесят, воздух не движется, потому как все окна закрыты, в камере много потеющих людей, амбре, сам потный и липкий, а главное – все это никак не изменить… оказывается, это дико раздражает, и чтобы не рвануть, нужно временно отупеть… Стараюсь…

В Актобе приехали — смеркалось. «Столыпин»-автозак.  Битком. Минут 20 — и мы в централе. Всех на «вокзальчик». Комната 5х3, а нас около 30 человек. В углу унитаз, которого не видно от дерьма. Оно везде — и на бачке, и на стенах… Амбре соответствующее. Лица разные, очень разные. Судя по движениям и общению, нормальной жизни не видели и не слышали, в традиционном смысле. но «соображайка» в своем направлении работает у всех, однозначно.

Сверка по пакетам с делами, потом по одному вытягивают на шмон, с вещами. Не спешу, там толкотня, народ пытается побыстрей через это пройти, добраться до камеры, там есть вода и «пятак».  Уже давно и очень вожделенные…

Остается человек десять, вдруг вопрос «Кто Козлов?». Уже интересно. До этого всех выводили без упоминания фамилии, просто по очереди, по одному. Я Козлов. Иду.

Кабинет, четыре полицейских офицера. Многовато. Обычно один — два. Шмон с повышенным интересом и с вопросами. Вентилятор — традиционная уже немая сцена: -А это что за…? Поясняю — турбина в кожухе, лопастей нет, а вот еще и пульт… Уносят на консультацию с начальством. Туда же мои эти записи. Триммер-  опять вопросы. Неужели никогда не видели, не интересовались… Сначала все на «ты», агрессивно. Позже большинство на «вы», и уже нормальное общение: и за «жили-были», и по политике.

Шмон окончен (без присядок голышом не обошлось), вентилятор пока не вернули, остальное все у меня, кроме «запретки». Все ушли к бастыку.

Зашел опер, молодой парень. Общаемся. Дошли до общегражданских разделов. Объясняю, что «идти против власти» в демократическом государстве еще не состав преступления. Кстати, ни один из них не знает, что за статья 164; никого никогда с такой не видели. Что такое «социальная рознь», не понимают в принципе.  Объясняю, вроде понимают.

Для опера Назарбаев — единственный и лучший. Он даже восторгается, что тот «говорит не по бумажке». Что то не припомню такого, разве что те самые выражения, которые стали крылатыми, типа «…я любого из вас могу взять за руку и отвести в суд!», или « независимые СМИ потому независимые, что от них ничего не зависит…». Это да, это было без бумажки….

Опер родился и вырос с этим президентом. Для него непостижимо, что может быть кто-то иной на троне. Спрашиваю: «Зарплата устраивает?» — «Нет, мало». — «Почему, как думаешь?» — «Экономика слабая». — «Нефти много, и она дорогая, президент сильный — единственный —  лучший, а экономика слабая.  Как думаешь, почему так получается?».  Молчит, думает и — начинает другую тему.

Через часа полтора (темно уже совсем) меня опер сопровождает в камеру. Идем через двор, по каким то гремучим лестницам, почему то в темноте. Пришли.

Камера 4 х 5 метров. Туалет есть, но засранный, протекает, и смывной бачок без внутренностей, вода бежит постоянно. Кран с раковиной есть —  воды в кране нет. На столе баклажка с водой.  Две двухъярусные шконки.  Матрас-подушка-одеяло. Все в таком состоянии, что «через не могу» расправляю все это, и застилаю своими покрывалами; простыней нет и не предвидится, судя по всему.   Включаю радио (свое), выключаю свет (о чудо, выключатель внутри камеры!), засыпаю.

Через полчаса стук дубинкой в дверь — свет включи! Встал, включил. Контролер пошел дальше – выключил, лег. Очень хочется поспать в темноте, пока есть возможность, столько месяцев без темноты… Да и злость появилась, за такое отношение: унитаз, вода, отсутствие простыней… Ночью еще раз будили. Молча встал, включил, выключил и лег. Холодно. По радио сказали, что плюс тринадцать в Актобе. Холодно – это кайф.

Утро. В камере нет ни кружки, ни ложки, ни миски. Простынь, посуда – это ведь «положняк», должно быть. От завтрака отказался. И не во что, и злость. Не хочется. Вскипятил свой чайник, набодяжил кофе с сухим молоком, в баклажку от воды. Пишу, пью. Отжимаюсь от пола, от шконки, привычка такая появилась.

Стук. Ногами, видать, аж запоры лязгают.  Утренняя проверка. Пятеро. – Фамилия, статья… Докладываю, по форме. Когда доходит до статей – та же сцена: — Это что за статья такая? С такими статьями к ним еще не заезжали. Поясняю. Понимают. Говорю про унитаз, который протекает, про то, что воду приходится в смывном бачке набирать. Старший командует –Устранить! Все уходят. С концами. Вот пока все. Целую, люблю. Актобе. 18.05.12. Где то до  обеда. Часов нет.

Похоже, чуть приболел, чихаю. Только что увидел, обалдел. В камере два окна 0,8х0,8, и невысоко — уровень роста. В окнах — четыре ряда решеток разных, три со стороны, четвертая с улицы. Между ними пространство, около 40 см. И там (!!!) голубка свила гнездо и сейчас высиживает птенцов. Символично до жути — символ мира и свободы между двумя рядами решеток. Иногда выходит на волю, но всегда возвращается. Главный символ неволи – решетка – всегда перед глазами. Кем вырастут птенцы, будучи рожденными за решеткой…

Я в камере один, вряд ли это случайно, как вряд ли были случайными и иные обстоятельства. Буду оценивать это как признак особого отношения к себе, без знака.

Пришел дежурный, меня перевели в другую камеру, на этом же «продоле», в другом конце. Оба-на! Номер тридцать, как в тюрьме КНБ. Две двухъярусные шконки, двое сидельцев. Руслан и Юра, местные, актюбинские. Оба воры. Юра по тяжким, разбой, грабеж, покушение на убийство, еще что то; здесь не принято особо расспрашивать. Готовится на шестую ходку, теперь уже к «полосатикам», на особый режим. Мужик спокойный, говорит мало и негромко. Руслан – вор вчистую, с шести лет. Детдомовский, третья ходка, уже был приговор, четыре года, ждет результата апелляции. В камере вода, чистый туалет — порядок. Поставил свой чайник — праздник; здесь чайник называют просто: «тефаль»… Сокамерников моих  никто не посещает, передач нет, сидят без ничего, на «положняке».

Как только я зашел, Руслан тут же,  посмотрев на меня, перенес свой матрас с нижней шконки на верхнюю, над Юрой. Спрашиваю – почему? Смотрит недоуменно – ты же старше…

Общаемся. Юра весь в «партакАх», синий. Наколки все «по понятиям», воровские. Левое плечо – эполет, на лопатке барс с человеческими руками, что-то еще. Потом спрошу, что к чему. Рассказывает, как тут было раньше. Он с малолетки через этот централ на лагеря уходил, много интересного знает.

Окно в камере без рамы вообще, стекла нет. Сказали администрации про это — … Это вообще общее в тюрьмах: менты кивают и уходят, чтобы завтра все повторилось сначала. Нужно каждый день плешь им проедать, чтобы что то сдвинуть, и то не факт. Могут тупо перевести куда нибудь, где еще хуже будет.

Вечер. Общаемся. Нарды. Нарды тоже мои, с собой везу. Они магазинные, не кустарные, не с лагеря, поэтому их можно при себе иметь. Алия передала, еще дома. Принесли обед – борщ. Очень вкусный! Здесь, оказывается, очень хорошо кормят. Вечером радио, «золотой граммофон», под него и засну. Пока, хорошая моя. Целую, до встречи.

19.05.12. Подъем в 06.00, как везде, но свободный, без пинков. Мои соседи спят, не встают.  Ночью сгорела лампочка в камере, спали в темноте, никто не беспокоил, красота. Через полчаса – проверка. Дежурный, продольный, корпусной, контролер. Я на ходу, мои проснулись, со шконки «сделали ручкой», показали, что они в порядке, напомнили про окно, сказали про сгоревшую лампочку, и все, на другой бок. Контролер интересуется: «Ванёк есть?» Оказывается, это пакет с мусором. Его выставляют за дверь, и баландер уносит. Мой чайник ходит по камерам — просят на время. Контролер носит. Нам в благодарность — сигареты, «диета» (здесь всем выдают отдельно чуть масла, колбасы, сметаны…). Еще дают сок, яблоки – пионерлагерь, а не централ. СИ 18 рядом не валялся. Оказывается, Серик Сапаргали рядом, им тоже наш чайник дали попользоваться. Так что я угадал, что технику с собой таскаю, это здесь «считается». Все постриглись (машинка моя с собой), помыли полы в камере (тряпка тоже со мной приехала)…

20.05.12. Вторую ночь спали в темноте – не принесли лампочку. Красота. Перед утренней проверкой дали. Вообще в тюрьмах каждый день – «день сурка», расписание плановых событий одно и то же.

После утренней проверки пришел полицейский с огромной деревянной киянкой (деревянный молоток). Молча прошел к решке, врезал по ней пару раз с размаху и вышел. Проверка состояния решетки…

Слегка постирался, прямо в камере. Здесь баня не по выходным, как в КНБ, а среди недели, как поведут. Мне во вторник снова в этап, «столыпин» обтирать, в жаре париться… В баню здесь могу и не попасть.

Сегодня выяснилось, что весь наш «продол» (крыло изолятора) «заморожен».  Введен запрет на обычные (для «хода» этой тюрьмы)  общения между камерами, «смотрящий» за тюрьмой не может перемещаться и узнавать за нужды сидельцев. В середине продола сидит комитетчик (сотрудник КНБ), и все контролирует. Никто из моих соседей по камере (у них на двоих 7 ходок и всегда через этот централ) не помнит, чтобы такая безжизненность, такое молчание в тюрьме было… Статья 164 УК РК… Политический.

Наш чайник «ходит» по продолу. Контролер озирается, чтобы комитетчик не увидел, но все же носит. Оно понятно, я уеду, а ему здесь дальше жить, зачем отношения портить. Мы «в шоколаде» — за аренду нашего чайника нам передают всякого вкусного. Такие «от души» тюремные. Вот и «понтишки» к «крепаку» зашли – у моих соседей вообще праздник. Здесь чай трех видов бывает: просто чай, «крепак», и «чифирь». «Крепак» — очень крепкий чай, но заваренный обычным способом.

«Чифирь» — это уже серьезно. Большая горсть гранулированного черного чая на кружку воды, и кипятят, до появления коричневой густой пены. Потом еще минут десять настаивается под крышкой. В результате «чифиря» там —  половина кружки. Ее пускают по кругу, и каждый делает малюсенький глоток. Если глотнуть больше, может и сердце отказать, настолько это концентрированная штука.

Несколько месяцев такое попить, и привыкание обеспечено, без него уже жизнь не начнется. Бонусом – чернеют и уходят зубы, язва желудка, и еще букет всяких гадостей. Не пробую, хотя предлагают постоянно. Не тянет вообще.

Юра делится рецептом «тюремного торта». Толчется сухой хлеб, как панировка.  Растапливается сливочное масло, добавляется сахар. Это все перемешивается, и будет основой. Туда – что есть: разные конфеты, печенье, сухофрукты, варенье, орехи. Лепится форма торта. Сгущенку вываривают – крем. Охлаждается и готово. Так они на «малолетке» делали…

На ужин дали гороховую кашу с кусочками курицы, с костями, вперемешку. Вкусно. Положили много, «от души»; горох —  это праздник надолго. Завтра буду готовиться к этапу, постригусь, голову помою, вещи соберу. У Юры с Русланом 26 и 30 мая дни рождения. Посмотрю, что можно им задарить из того, что есть.

Загремели замки дверей – «мороз», значит отбой. Двери закрывают на дополнительные запоры и постовой сдает ключи дежурному смены. Все. Теперь спать.  Пока, хорошая моя. До завтра.

21.05.12. Около 7:30. Я давно уже на ногах, часа два. Мои дрыхнут; ложатся спать часа в три ночи, «…ночь воровская…». Утренняя проверка. Пятеро или шестеро: ДПНСИ (дежурный помощник начальника следственного изолятора), корпусной, постовой, опер, еще кто-то в штатском. Юра с Русланом не реагируют. Их просят повернуть головы к вошедшим, хотят убедиться, что живы и целы. Да уж, не СИ ДКНБ. Там бы уже расколошматили, всей сменой.

Проверка окончена, все ушли, контролер интересуется «север как?». «Север» здесь – «пятак», туалет. Машинально «закавычил» и слово «туалет»; столько новых слов, которые нужно ставить в кавычки, что уже путаюсь, что из «той» жизни, а что уже из этой… Наш «север» в порядке, так и должно быть по-понятиям; показываю контролеру большой палец вверх. – «Ванёк» есть? – Да, он на «севере», сейчас вынесу. Всем все понятно. Выношу пакет с мусором из камеры, ставлю у в «продоле» у стенки – «баландер» заберет.

Как что вспоминаю, внушу в список для «дачки» (передачи), чтобы не забыть. Потом, в Актау, передам уже готовый. Соскучился уже по чему нибудь «не положняковому»…

Пардон за почерк. В нашей камере вообще нет «баркаса», пишу где придется. На полу газетки, и это наша «скатерть-самобранка». Юра и Руслан передач вообще не видят, поэтому наш «напольный стол» скромный. Сахар – его выдают, это «положняк», и к нему мои чай, кофе, чеснок, кофе (вчера кончился). Но «мои» — это так, фигура речи из прошлой жизни. Как здесь говорят, «мои» тут только сопли в носу, и г-но (пардон), и то, только пока до «пятака» не долетит… остальное общее. Это справедливо и функционально. Люди, обреченные на длительное сосуществование в ограниченном замкнутом пространстве, , должны минимизировать различия, делать из них дополнения к общему, вносить что то свое (в т.ч. навыки, умения, качества) – в общее. Школа ценная, и заочно ее не постигнешь. Только вот так, пропустив через всего себя, эти ощущения, каждое из которых усваивается и используется в дальнейшем.

Наше окно выходит на прогулочный двор. Туда выводя заключенных из всех камер, по очереди, на час – полтора. В это время включают радио, музыкальную программу, на полную мощность. Это чтобы те, кто гуляет, не могли общаться с «хатами», и между прогулочными камерами. Мы у себя включаем радио на ту же волну, и слушаем «стерео»… Так часа по три, каждый день.

Стекол в оконной раме как не было, так и нет. Мои хохмят: «…пульт от плотника потерялся, ищут…». Хохмы здесь в ходу, так легче жить.

Вчера поинтересовался у Юры за его «партаки» . Сейчас сделаю кипяток для соседей из 31-й (контролер принес от них сгоревший чайник, как емкость), налью им туда кипятка, отдам, и напишу…

Ну вот, все сделал, пишу. Два кота на передних частях обоих плеч, в цилиндрах: Коренной Обитатель Тюрьмы. Знак отличия «ходака», неоднократно судимого. Юра не вор, он бандит, разбойник. Специализация – «гоп-стоп», грабеж, разбой, с насилием. Воры на эти места «набивают» (накалывают) «воровские звезды», многолучевые, остроконечные, как обычно рисуют стороны света, Юг, Север…

На левом плече – аксельбант, его шнурки спускаются спереди, сзади и сбоку. На верхней части плеча погон со свастикой. Это знак «всегда готов к беспределу».

На левой лопатке сложный рисунок, дракон, выбирающийся из человеческого тела. Означает «душа здесь больше не живет…».

Шрамы на внутренних частях обеих рук, от запястий до локтей, через сантиметр – два; большой шрам на животе… «Вскрывался», резал руки и живот. Его статьи Уголовного Кодекса – 103 (нанесение тяжкого вреда здоровью), 178, 179 (грабеж, разбой).  Классика «воровского жанра»… Общаться с ним интересно. Никакой «фени» без нужды, никаких блатных «распальцовок», говорит просто и понятно.

Завтрак здесь приносят около 6:30, и никто из моих сокамерников не знает, что бывает на завтрак, никогда не просыпаются в это время. Обед до нас доходит не раньше 16 часов; ужин, при этом – в 18. Так что главное – дождаться обеда. Сейчас на нашем «половом столе» — ободранная буханка тюремного серого хлеба, несколько «понтишек», чай и головка чеснока. Дотянем.

Перед отбоем мои сокамерники говорят, что об этапе (он ожидается завтра) тут сообщают в 12 ночи. Интересная традиция. Ну что же, ждать специально не буду: разбудят, если что. Целую, пока, моя хорошая. До встречи.

«В одной камере с Сапаргали»

22.05.12. Ночью не приходили, утром тоже ничего не сообщали. С утра позанимался: отжимания, подтягивания – лежа на нижней шконке, берусь руками за верхнюю, и к ней подтягиваюсь… Вошло в привычку за эти месяцы.

Контролер только что стукнул в дверь и сообщил, чтобы готовились к бане. Приятная неожиданность. Все в кучу – и ожидание этапа, и баня…

Сообщили, что выход на этап в 12.30.  Успею в баню сходить, или нет… Готовлюсь в этап; снова шмон, автозак, столыпин… Пока, целую…

Уже едем… Все было очень быстро, стремительно, только сейчас восстанавливаю в памяти, что и как.

Я все таки попал в баню – ура!!!  Оставил Юре с Русланом «тефаль».  Он один на «продоле»,  добро будет для многих… Да и мои сокамерники, в «ответку» за предоставление кипятка чего нибудь будут «ловить», «понтишек», курить, сладкое…

Из продуктов на этап — почти ничего: чай, сахар, маленький кулечек черного изюма (с Алматы еще) и все. Нет ни чашки, ни ложки. Нет даже пустой баклажки — воды набрать. Ладно, выживу.

Вывели вниз, где отстойник и комнаты для обыска. Встретил там Сапаргали. Несколько минут были в одном отстойнике; «пятак» в таком же состоянии… Соответственный аромат. Как будто рота солдат по ёлкой насрали, а саму елку срубили и унесли…

Нас с Сапаргали развели по разным отстойникам. Я в своем один (потом узнал – Сапаргали тоже был один). Совершенно точно, мы с ним двигаемся в «сопровождении» указаний КНБ. Это заметно по резкому изменению поведения полиции.

Зашел, пожелал удачи один из тех офицеров, что шмонал меня на въезде. Начальник караула извинился перед тем, как провести обыск, — это уже конвой Актобе — Мангистау.

В автозаке встретили, как родного: «Привет, Володя». «Прогон» работает, курсовка ходит в общении. СС (Серик Сапаргали) со мной в одном автозаке. Держится бодро, молодец просто, восхищаюсь.

«Столыпин» — в хатах чисто, раздали мешки под мусор. Конвой — ребята постарше, контрактники. Все ровно, корректно ко всем. Мы с СС в одной «хате», причем только вдвоем, отдельно от других.

Просторно. Очень жарко. У Секе есть баклажка с водой литровая, ложка и тарелка алюминиевая. Мне в Актобе, на «шмоне» в этап, вернули вентилятор. Если бы еще было куда его включить…

Едем, потеем, все горячее, мы липкие… Общаемся между собой и с остальными (перекрикиваемся). В нашем вагоне едут две девчонки, с «малолетки» на взрослый лагерь. Наши малолетки затеяли с ними интенсивное общение. Девчонки в отдельной «хате»,  в б\с-тройке; половина обычной камеры, три полки, одна над другой. Общение, естественно, на весь «столыпин». Всем весело.

Вечер, хочется есть. Конвой дал две банки «лещ бланшированный в масле». Звучит приятнее, чем на вкус. Запашок из банки такой, как будто леща этого как зачерпнули из болота, да так и закатали в банки, вместе с болотом. Но съели все (очень есть хотелось), и хлебом (дали 4 буханки на двоих) вымокали. Банки ополоснули кипятком, это теперь наши кружки будут. Вообще то иметь при себе жестяные банки запрещено – можно «вскрыться», при случае. Конвойный обычно сам открывает банки, вываливает в миску содержимое, а банки забирает. Нам разрешили. Видимо, мы с СС не похожи на тех, кто захочет «вскрыться»…

Я намочил в туалете полотенце, когда водили туда. Туалет на удивление чистый, и вода бежит бодро. Полотенце не выжимал, чтобы подольше можно было протирать им лицо, плечи, шею… где особо липко и противно… этим спасаюсь. Посвежело лишь к двум ночи. Тогда и заснул.

23.05.12.  Утро. Едем. Наши газеты пошли по хатам. Оттуда матерные вопли, читают материалы по ЖО (Жанаозену) из зала суда. Мы с СС общаемся на разно политические темы.  По делу (мы ведь подельники) говорить не о чем. Каждый на следствии уже сказал правду. Я говорил следователю Шайкену, что нам на суде защищаться будет просто — достаточно говорить как есть. Мы не отрицаем событий, но не согласны, что нашу политическую деятельность следствие пытается назвать преступной. СС читает те мои газеты, что еще не читал.

Очень жарко. Окон в «хате» нет, глухие стены с трех сторон, серые. А окна в «продоле» открыты на 10—15 см, воздух не протягивается.

Кое-кто из конвоя тоже читает газеты, отношение к нам уважительное. Лишний раз в туалет выводят, умыться, воду приносят. Воду берем в туалете, из емкости с надписью «вода НЕ питьевая». Другой воды в «столыпине» нет.

Двое малолеток,  девчонки, и парень, который работал в Казкоме, сошли в Атырау. Еще двое малолеток поедут с нами в Актау, они из Актау и ЖО. Там, в Актау, по месту жительства, им выдадут направление в лагерь Атырау, общего режима; в Актау и ЖО лагеря только «строгие». Потом они снова уедут в Атырау, мимо которого только что проехали. Такова Система. Эти все документы можно было оформить заранее, не таскать пацанов по жаре в этапах туда – сюда. Но Система не видит в нас людей, в ней все поставлено в интересах ее самой, и удобства – только для самой Системы…. Кстати,  конвой в этом «столыпине» – корректный, и народ не шумит, не орет – «ответка» на отношение — адекватная.

После Кульсаров «столыпина» прицепили сразу за тепловозом, теперь дым и вонь — наши. Едем, едем. Целую, пока-пока, моя хорошая. Всем нашим привет, и всем, кто добром помнит и понимает. Это очень важно тем, кто здесь, вдали и без вины.

Скоро Актау, малая родина. Оттуда попробую «выгнать» это письмо, до «шмона» в актауском централе. Пока, до встречи. Твой я…»

Spread the love

2 КОММЕНТАРИИ

  1. Блин сразу вспомнил Столыпин, эту рыбу консервную и этот душняк. Прям в жар бросило от воспоминаний.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.